Книга
 

НАКАНУНЕ

Многочисленные человеческие жертвы, экономическая разруха, всеобщее истощение в той или иной мере коснулись всех воюющих стран, но больше других в борьбе за мировое господство пострадала Россия. Подданным Российской империи пришлось первыми расплачиваться за легкомысленно развязанную правящей гидрой родственных династий преступную войну. Войну, – бессмысленно уносящую человеческие жизни, физически калечащую, психически изматывающую, совершенно непонятную народу, кроме политиков, игравших в тайную дипломатию.

“То была огромная империя, в которой около 75% населения было безграмотно; в которой революционный дух 1905 года никогда не утихал; в которой церковь утрачивала обаяние в глазах народа вследствие скандальных назначений, произведенных Распутиным; в которой суд был дурно организован, а каждая из отраслей управления находилась в руках людей столь же неспособных, как и развращенных... И вот, вдобавок ко всему этому присоединилась мировая война!”, – отмечает в своих мемуарах британский посол в России Дж. Бюкенен.

«Страшно подумать, с каким культурным багажом начинаем войну мы, – озадачивался полковник Верховский в самом начале войны. – Народ наш, хотя и с хорошим сердцем, послушен, готов на огромные жертвы, но безнадежно темен, забит, неучен. Его интересы не выходят за пределы родной деревеньки. Государство представляется ему в виде городового или урядника, выколачивающего из него налоги и повинности. Больше ничего о государстве, о Родине он ничего не знает. Великая идея Родины ему незнакома. Одни только мы, офицеры, говорили солдатам о Родине. Но как только офицер пробовал ближе подойти к своим подчиненным с живым словом, то часто случалось, что жандармы отмечали его как опасного агитатора, и культурная работа немедленно прекращалась». Озабоченность Верховского разделяет генерал Щербачов: «Главнейшая причина низкого нравственного состояния и боеспособности войск – неграмотность массы. Конечно, не вина нашего народа, что он необразован. Это всецело грех старого правительства, смотревшего на вопросы просвещения глазами министерства внутренних дел».

«Народ на 2/3 неграмотен, – продолжает освещать ситуацию Верховский. – Государство, чтобы взять из него больше денег, не задумываясь, поит его водкой, покрывая доходом с винной монополии бешено растущие расходы на военные нужды. Правительство наше считает, что темным народом легче управлять. Оно вынуждено так действовать, ибо просветленный народ никогда не согласится терпеть тот политический строй, в котором мы живем. Но с военной точки зрения это несчастье, ибо в современной войне темный народ не в состоянии выполнять задачи, которые на него возлагает необычайно осложнившееся военное дело".

А тут еще материально-техническая отсталость. «Германия прекрасно знала, – замечает Бюкенен, – что военная программа, принятая Россией после нового закона о германской армии в 1913 году, будет выполнена только в 1918 году». По свидетельству министра С.Д. Сазонова, «у нас почти не было тяжелых орудий, кроме как крепостной и флотской артиллерии, а ружей и патронов к ним, к лету 1915г., было не более трети нужного количества».

«Вы знаете нашу бедность в снарядах, – докладывал на совещании в Генштабе генерал Беляев. – Мы производим не более 24.000 снарядов в день. Это ничтожно для такого растянутого фронта. Но недостаток в винтовках меня беспокоит гораздо больше. Представьте себе, что во многих пехотных полках, принимавших участие в последних боях, треть людей, по крайней мере, не имела винтовок. Эти несчастные терпеливо ждали под градом шрапнелей гибели своих товарищей впереди себя, чтобы пойти и подобрать их оружие».

С таким плачевным состоянием царская Россия вела войну.

Соответствующей была боеспособность русской армии, о чем можно судить по докладу военного министра ген. Поливанова Императору 4 августа 1915 года: «Уповаю на пространства непроходимые, на грязь невылазную, да милость угодника Николая – покровителя Святой Руси»

Дж. Бюкенен о состоянии на Восточном фронте в 1915 году:

«Русской армии пришлось отдать одну за другой с таким трудом завоеванные позиции. В июне были сданы Перемышль и Львов, в августе, очень быстро друг за другом, – Варшава, Новогеоргиевск, Ковно, Гродно и Брест-Литовск. Потери убитыми, ранеными и пленными во время этого ужасного отступления были колоссальны. Недостаток в ружьях был так велик, что значительный процент солдат стояли безоружными до тех пор, пока им не доставались ружья убитых товарищей. Еще чудо, что вся армия осталась цела. Один момент Петроград был в такой опасности, что были приняты меры к перевозке архивов и золотого запаса в Вологду. Стоял также вопрос о вывозе художественных сокровищ Эрмитажа, но царь запретил это из боязни вызвать панику».

«Катастрофа разразилась окончательно в 1915 году, – подтверждая слова британского дипломата, конкретизирует генерал А.И. Деникин. – Великая трагедия русской армии – отступление из Галиции. Ни патронов, ни снарядов. Изо дня в день кровавые бои – беспросветная жуть... Помню сражение под Перемышлем в середине мая. Одиннадцать дней жестокого боя 4-й стрелковой дивизии. Одиннадцать дней страшного гула немецкой артиллерии, буквально срывавшей целые ряды окопов вместе с защитниками их. Мы почти не отвечали – нечем. Полки, измотанные до последней степени, отбивали одну атаку за другой – штыками или стрельбой в упор; лилась кровь, ряды редели, росли могильные холмы...»

Будучи наиболее отсталой среди воюющих стран, Россия несла наиболее ощутимые потери. «15 млн. человек было мобилизовано для нужд войны. Из них 5,5 млн. числились убитыми, раненными и пленными. 2,5 млн. погибших составляло 40% потерь всех армий Антанты. Россия по праву считалась поставщиком человеческого мяса для империалистической бойни народов».

"В среднем на протяжении войны армия теряла каждый месяц 175 тысяч человек убитыми, ранеными и пропавшими без вести. В отдельные периоды эта статистика выглядит еще мрачнее. 1915 год: с августа по ноябрь армия теряет каждый месяц соответственно 585, 418, 366 и 347 тыс. человек. 1916 год: в феврале – 293 тыс., в августе – 274, в сентябре – 334, в октябре – 364, в декабре – 278 тысяч. Свои рекорды эта мельница смерти ставит в те месяцы, когда противник переходит в крупные атаки, поддерживаемые тяжелой артиллерией, а русские корпуса за недостатком техники и боеприпасов вынуждены "отмалчиваться", отвечая преимущественно штыковыми контратаками».

«Армия тогда сражалась почти голыми руками, – утверждает председатель Госдумы Родзянко. – При поездке моей в Галицию на фронт, весной 1915г., я был свидетелем, как иногда отбивались неприятельские атаки камнями, и даже было предположение вооружить войска топорами на длинных древках». «Нам, – подтверждает полковник Энгельгардт, – приходилось замещать энергию чугуна и взрывчатых веществ человеческим мясом и кровью. От Балтийского до Черного моря протянулась мертвая полоса. В ней нормальная жизнь замерла: люди, как кроты, зарылись в землю, по воздуху носились страшные снаряды, и весь воздух был пропитан ядовитыми газами. Смерть носилась над головой каждого». «Чувство полной беззащитности, а главное – явного превосходства противника давило душу. Огненный ураган свинца и стали со страшным грохотом обрушивался на поля сражения, все сметая, все уничтожая. Страшные взрывы тяжелых снарядов с целыми столбами черного дыма и земли производили впечатление потрясающее. В первый же день боя, – свидетельствует полковник Верховский, – я встретил несколько человек, сошедших с ума на самом поле сражения»...

Общие в течение войны «потери превысили половину мобилизованных мужчин лучших возрастов – цвет населения России".

“Если для фронта человеческие массы были мнимой величиной, то они являлись очень действенным фактором разрухи в тылу”, – замечает Троцкий. Мобилизация оторвала от земли миллионы крестьянских рук и привела к резкому сокращению товарного производства хлеба. Имеющийся же хлеб придерживался сельскими товаропроизводителями, так как его не было на что реализовать, ибо истощенная войной промышленность работала для нужд фронта. “Военная промышленность разбухала, пожирая вокруг себя все ресурсы, и подкапывалась под свои собственные основы. Мирные отрасли производства начали замирать. До 50% всей продукции шло на нужды армии и войны”.

“В экономическом отношении, – констатирует А.И. Деникин, – милитаризация промышленности легла тяжелым бременем на население. Наконец, в социальном отношении война углубила рознь между двумя классами – торгово-промышленным и рабочим, доведя до чудовищных размеров прибыли и обогащение первых и ухудшив положение вторых”.

Ситуация усугублялась перегрузкой достаточно уже изношенного ж-д. транспорта, который систематически не справлялся с перевозками топливно-сырьевых ресурсов для промышленных предприятий и потребительских товаров для населения. Потребление последнего сократилось более чем наполовину. Вершину всего комплекса порожденных войной проблем венчал продовольственный кризис с его хлебными хвостами, ростом цен, проклятиями в адрес власть имущих...

«Все нерешенные вопросы русской жизни – земельный, рабочий, ряд национальных, которые при мирном течении жизни, несомненно, получили бы мало-помалу свое естественное разрешение, теперь – под влиянием грозных требований войны обострились до крайности. Но среди них, властно доминируя, выросло нечто новое – недовольство войной, охватившее все классы населения», – признается Б.А. Энгельгардт.

Бессмысленность войны сказывалась разлагающе на состоянии воюющей армии. Несмотря на то, что “в области боевого снабжения армия к началу революции значительно окрепла, безнадежным было ее нравственное состояние”. – Для этого имелись основания...

"Еще одно болезненно, оскорбительно, тяжело чувствуем мы сейчас в армии, – жаловался Верховский в декабре 1915г. – После первого впечатления войны... – нас забыли. Люди, приезжающие из России, оправившись от ран, говорят, что в России идет сплошной праздник, рестораны и театры полны. Никогда не было столько элегантных туалетов. Армию забыли... Так неужели наши усилия, кровь и муки никому не нужны; неужели русское общество настолько мало любит свою родину, что может веселиться в то время, когда здесь льется кровь и армия изнемогает в смертельной борьбе за Россию?.."

Подобная несправедливость вызывала законное возмущение в армейских низах и, как результат, – дезертирство. Не удивительно, что, согласно утверждениям думского председателя Родзянко, «пополнения, посылаемые из запасных батальонов, приходили на фронт с утечкой в 25% в среднем, и было много случаев, когда эшелоны останавливались в виду полного отсутствия личного состава, за исключением прапорщиков и офицеров».

“Солдаты, прибывающие из армии, больные, раненые, отпускные, – сетовал преосвященный епископ Феофан, – проповедуют гнусные идеи; они прикидываются неверующими атеистами; они доходят до богохульства и святотатства”... – Вполне логично: крепостная армия, каковой она оставалась до последнего времени, в экстремальных условиях войны невольно раскрепощалась. “С каждым днем русский народ все более утрачивает интерес к войне, и анархистский дух распространяется во всех классах, даже в армии”, – отмечал французский посол в России Морис Палеолог.

Измотанная войной “армия была неизлечимо больна. Для войны она уже не существовала. Никто не верил в успех войны, офицеры так же мало, как и солдаты. Никто не хотел больше воевать – ни армия, ни народ”. “Все поголовно интересовались только миром... Кто победит и какой будет мир – это меньше всего интересовало армию: ей нужен был мир во что бы то ни стало, ибо она устала от войны”, – откровенничал фронтовой солдат. То же самое подтверждает директор департамента полиции, писавший в сводке донесений о «наблюдаемом повсеместно и во всех слоях как бы утомлении войной и жажде скорейшего мира, безразлично, на каких условиях таковой ни был бы заключен». «Все с нетерпением ожидают конца «проклятой войны», – говорилось в секретном докладе полиции за октябрь 1916г.

«Очень интересный документ представляет письмо какого-то раненого офицера русской армии, посланное из Москвы 25 января 1917г. Протопопову (копия Милюкову). Автор письма говорит, с одной стороны, что надо «обуздать печать» и послать Милюковых и Маклаковых в окопы, чтобы они перестали работать на оборону и увидели, что такое война: легко им из кабинета предлагать воевать «до победного конца». С другой стороны, офицер считает, что нельзя продолжать войну и надо заключить мир, пока нет ни победителей, ни побежденных. «Если мир не будет заключен в самом ближайшем будущем, то можно с уверенностью сказать, что будут беспорядки... Люди, призванные в войска, впадают в отчаяние не из малодушия и трусости, а потому что никакой пользы от этой войны они не видят».

“Безнадежность войны стала очевидной для всех, возмущение масс грозило вот-вот перелиться через край”, – утверждает Троцкий.

Народное возмущение усиливалось продажностью, коррупцией, моральной деградацией пропитанного гнилью распутинщины романовского двора. Согласно министру иностранных дел Сазонову, «центр правительственной власти, за продолжительным отсутствием Государя, перешел в руки несведущих и недостойных людей, сгруппировавшихся вокруг Императрицы и ее вдохновителей, во главе которых находился приобретший позорную славу Распутин».

«Влияние Распутина, этого оракула Императорской четы, – говорит Родзянко, – стало все более и более возрастать, и с ним, его кружком, считались все министры. Распутин и его кружок впоследствии приобрели такое значение, что только по его совету и указанию назначались министры и должностные лица. Влияние его можно объяснить чрезмерно мистическим настроением императрицы, имевшей неограниченное влияние на своего супруга... Дело осложнялось еще и тем, что с перенесением местопребывания Императора в Главную Квартиру – Ставку, неизбежно в нее переносилась атмосфера придворного быта, дух интриг и взаимных козней. Этот вредный дух неизбежно должен был влиться в Армию, что и случилось на самом деле, и гибельно отозваться на дисциплине высшего командного состава, а затем опуститься и в более низкие слои. Все так и совершилось: начались назначения по протекции, которые ставили во главу крупных частей войск бездарных людей и влекли прискорбные неудачи».

Вершины морального разложения царское окружение достигло во второй половине 1916г. С августа-сентября (с назначением Штюрмера министром иностранных дел, а Протопопова – министром внутренних дел), как утверждает Керенский, "вся официальная власть в Российской империи оказалась полностью в руках царицы и ее советников... Монарх окончательно и безвозвратно утратил чувство ответственности за положение дел в стране".

"Чувство ответственности" на себя взяла интеллектуально-ограниченная истеричка со своим морально растленным "Другом". Согласно Н. Врангелю, «государством правила его (царя) жена, а ею правил Распутин. Распутин внушал, царица приказывала, царь слушался».

Присутствие грязного шарлатана на царском олимпе довольно таки символично. “Если бы Распутина не было, – однажды изрек сенатор Таганцев, – его пришлось бы выдумать”. Не случайно, разумеется: дух распутинщины олицетворял собой дворцовую атмосферу дикого средневековья.

“Сравнение Распутина с Христом было обычным в царском кругу и совсем не случайным. Испуг перед грозными силами истории был слишком остер, чтобы царская чета могла довольствоваться безличным богом и бесплотной тенью евангельского Христа. Нужно было новое пришествие “сына человеческого”. В Распутине отверженная и агонизирующая монархия нашла Христа по образу и подобию своему”. (Прекрасно сказано, Лев Давидович!).

К началу 1917г. тобольского проходимца уже не было в живых, но “продолжала царствовать его тень”. “Убийство Распутина, – отмечает Керенский, – ни в малейшей степени не изменило политику двора”. Еще бы: действующие лица на вершине власти остались те же. "Наше правительство, – возмущался Рябушинський, – состоит либо из раболепствующих ничтожеств, либо из делающих себе карьеру беспринципных комедиантов". "Вокруг Вас, Государь, не осталось ни единого надежного и честного человека", – упрекнул Родзянко Николая-II за три недели до краха.

Сформированное с подачи Распутина правительство из бездарей и подхалимов упорно цеплялось за власть. Бездарность правящей клики под предводительством императрицы Александры – герцогини гессенской – создавало впечатление государственной измены. “Штабы и Дума обвиняли двор в германофильстве”. Народ и армия чувствовали себя обманутыми. «Если бы нашей внутренней жизнью и жизнью нашей армии руководил германский генеральный штаб, он не создал бы ничего, кроме того, что создала русская правительственная власть», – посетовал однажды А.И. Гучков.

Полная деградация режима.

А тем временем, “на багровом фоне войны под явственный гул подземных толчков привилегированные ни на час не отказывались от радостей жизни, наоборот, вкушали их запоем”.

Мерзость правящих, моральную деградацию “избранных” нельзя было скрыть от народа, и реакция его была адекватна:

– Довольно им кровь пить, люди страдают на позиции, а они здесь рожи наедают!..

– Да чего смотреть-то – взять да приколоть такого-то мерзавца!.. Будь мы здесь, мы не стали бы долго думать.

Подобное все чаще приходилось слышать от заезжих солдат с фронта тайным агентам царской охранки в людных местах. Народ кипел ненавистью к режиму. «Настроение в столице носит исключительно тревожный характер. Население открыто (на улицах, в трамваях, в театрах, магазинах) критикует в недопустимом по резкости тоне все правительственные мероприятия, причем слышаться речи, затрагивающие священную особу Государя императора», – говорилось в секретном докладе Охранного отделения 19 января 1917г.

Возмущение охватывало не только народные “низы”, но и здравомыслящую часть правящих “верхов”. «Государственная Дума, органы местного самоуправления, Земский союз, Союз городов, Военно-промышленные комитеты, армия, пресса... искали причины и виновников неурядиц и поражений. Их находили в правительственной политике, в строе, в носителе верховной власти. «Так больше жить нельзя» и «так дольше не может продолжаться» перестало быть монополией революционных и оппозиционных только кругов. Каждый, кто задумывался над судьбой России и своей судьбой, ощущал это. Самые верноподданные монархисты возмущались неспособностью, нерешительностью, бездарностью власти"...

“Безответственные преступники, гонимые суеверным страхом, изуверы, кощунственно произносящие слова любви к России, готовят ей поражение, позор и рабство!.. – говорилось в резолюции Союза городов (декабрь 1916г.). – Жизнь государства потрясена в ее основе, мероприятиями правительства страна приведена к хозяйственной разрухе, а новые меры правительства довершают расстройство и готовят социальную анархию. Выход один – реорганизация власти, создание ответственного министерства. Государственная дума должна довести до конца свою борьбу с постыдным режимом. – В этой борьбе вся Россия с нею”.

Резолюция съезда Союза земств (возглавляемого князем Г.Е. Львовым) в те же декабрьские дни 1916г. била в ту же точку: “Историческая власть страны стоит у бездны. Наша внутренняя разруха растет с каждым днем... Правительство, ставшее орудием темных сил, ведет Россию по пути к гибели и колеблет царский трон. Должно быть создано правительство, достойное великого народа... Пусть Государственная дума при начатой решительной борьбе помнит о великой ответственности и оправдает то доверие, с которым к ней обращается вся страна. Время не терпит, истекли все сроки для отсрочек, данные нам историей”.

“Даже Государственный совет, орган бюрократии и крупной собственности, – пишет Троцкий, – высказался за призыв к власти лиц, пользующихся доверием страны. Подобное же ходатайство возбудил и съезд объединенного дворянства: заговорили покрытые мхом камни. Но ничто не изменилось. Монархия не выпускала власти из рук”.

Монархисты упорно отвергали предложение умеренных партий в формировании “кабинета доверия” из представителей Прогрессивного блока, полагая, что либералы не удержат власти и... тогда «выступит революционная толпа, коммуна, гибель династии, погромы имущественных классов и, наконец, мужик-разбойник». «Правящие классы, – приходит к выводу Родзянко, – не отдавали или не хотели отдавать себе отчет в том, что русский народ вырос из детской распашонки и требовал иного одеяния и иного к себе отношения».

Подобное отношение правящей элиты к своему народу чревато было социальным взрывом. «Мы накануне таких событий, которых еще не переживала мать св. Русь, и нас ведут в такие дебри, из которых нет возврата», – выражал свою обеспокоенность думский председатель в письме князю А.Б. Куракину 26 декабря 1916г.

А внутренняя ситуация тем временем накалялась...

“Мы ходим по вулкану, – предостерегал вождь либеральной буржуазии Милюков, – Напряжение достигло последнего предела... Достаточно неосторожно брошенной спички, чтобы вспыхнул страшный пожар”.

Пожар революции не медлил возгореться.

С наступлением 1917 года «массы от критики переходят к действию. Возмущение находит себе выход, прежде всего, в продовольственных волнениях. Распространяясь по всей стране, продовольственные волнения разрушают гипноз войны и пролагают дорогу стачкам... Стачки сопровождаются митингами, вынесением политических резолюций, стычками с полицией, нередко стрельбой и жертвами». «Глобачев К.И. (начальник Охранного отделения) бьет в набат 26 и 31 января, 1, 3, 4, 5, 7, 8, 9, 10 и 13 февраля, заключив серию своих секретных докладов правительству опасением, как бы нарастающее недовольство населения не явилось «последним этапом на пути к началу беспощадных эксцессов самой ужасной из всех революций».

«Надвигалась гроза революции, – отмечает А.И. Верховский. – Стихийный рост разрухи подрывал основы царского строя: рабочие Москвы и Петрограда не получили в январе и 15% голодной нормы. Дороговизна и спекуляция душили рабочих. Массы почувствовали, что нет выхода: "Либо погибай, либо берись за оружие". Забастовки волной разливались по всей стране".

Первые два месяца 1917г. дают 575 000 стачечников: больше, нежели два предыдущих года вместе взятых. Экономические стачки все чаще перерастают в политические. “Революция носилась в воздухе, и единственный спорный вопрос заключался лишь в том, придет ли она сверху или снизу”, – беспокоился Бюкенен.

Произвести “революцию сверху” (дворцовый переворот) высокопоставленное дворянство шанс упустило. – Слово оставалось за пролетарским Питером... И это ставало все более очевидным с каждым днем.

«Рабочему классу и демократии нельзя больше ждать, – говорилось в январской прокламации Рабочей группы ЦВПК. – Решительное устранение самодержавного режима и полная демократизация страны являются задачей, требующей неотложного разрешения, вопросом существования рабочего класса и демократии. К моменту открытия Думы мы должны быть готовы на общее организованное выступление. Пусть весь рабочий Петроград к открытию Думы, завод за заводом, район за районом, дружно двинется к Таврическому дворцу, чтобы там заявить основные требования рабочего класса и демократии.

Вся страна и армия должны услышать голос рабочего класса.

Только учреждение Временного Правительства, опирающегося на организующийся в борьбе народ, сможет вывести страну из тупика и гибельной разрухи, укрепить в ней политическую свободу и привести к миру на приемлемых, как для российского пролетариата, так и для пролетариата других стран, условиях».

Весьма тревожные сигналы бурлящих «низов» в адрес правящего режима.

«7 января Родзянко с присущей ему резкостью и прямолинейностью доложил Государю, что „вся Россия" требует смены правительства, что Императрицу ненавидят, что Её надо отстранить от государственных дел, что в противном случае будет катастрофа». А в канун открытия Государственной Думы (10 февраля) ее председатель, обращаясь к Императору, заявит со всей прямотой: “Ваше Величество! Я Вас предупреждаю: не пройдет и трех недель, как вспыхнет такая революция, которая сметет Вас!”...

«Не в бровь – а в глаз!», – как говорится.

“Забастовки и митинги идут непрерывно в течение первых двух недель февраля... 14-го, в день открытия заседаний Думы, бастовало около 90 тысяч”. А днем позже депутат Керенский с трибуны Государственной думы страстно выпалит:

– Исторической задачей русского народа в настоящий момент является задача уничтожения средневекового режима немедленно, во что бы то ни стало!..

“Народное восстание, вызванное всеобщим недостатком продовольствия, могло вспыхнуть ежеминутно”, – замечает британский посол.

16-го февраля власти решили ввести в Петрограде карточки на хлеб. Это новшество ударило по нервам, переполнив чашу терпения... «Сегодня утром у булочной на Литейном, – свидетельствует Палеолог, – я был поражен злым выражением, которое я читал на лицах бедных людей, стоявших в хвосте, из которых большинство провело там всю ночь».

“19-го возле продовольственных лавок скопилось много народу, все требовали хлеба. Через день в некоторых частях города произошел разгром булочных. Это уже были зарницы восстания, разразившегося через несколько дней»... В конце концов, «случайные и местные волнения рабочих в Петрограде явились той искрой, которая взорвала всю бочку пороха, всю страну».

Содержание